Профили

«Читателю предстоит со мной пройти как бы по вернисажу большой выставки. Я люблю это медлительное хождение из зала в зал, вдоль стен, с которых глядят полотна, и мимо художников, которые смотрят на них и на нас. Празднично, торжественно, немного глупо; чувствуешь в себе разом влюбленность и злость; воздух насыщен атомами признаний и ссор; вещи и люди живут одной жизнью; мастер, выставивший произведение, становится таким же экспонатом, как вещь, которую он сделал».

Эфрос рассказывает о Серове как о гениальном портретисте, в чьем искусстве изящество соседствует с внутренней тяжестью. Его портреты одновременно привлекают и отталкивают, оставляя у зрителя ощущение скрытой драмы. Почему же сам художник называл себя «скучным Серовым»?

Суриков показан как художник, чьи полотна стали воплощением русской истории и народной стихии. Его картины — это не просто сцены прошлого, а живая ткань национальной памяти. Но почему Запад, видя его шедевры, оставался равнодушен? Хотя Эфрос подчеркивает: Суриков был «Толстым русской живописи», художником, в чьих работах жила сама Россия.

В очерке об Остроухове речь пойдет не столько об Остроухове-живописце, сколько о страстном коллекционере, чья судьба неразрывно связана с формированием коллекции Третьяковской галереи и открытием древнерусского искусства для зрителей, ученых и коллекционеров.

В этой главе Абрам Маркович показывает Бенуа как лидера объединения «Мир искусства», критика, художника и историка, чья фигура определяла художественный климат рубежа веков. Любовь Бенуа к петербургскому классицизму и «золотому веку» России выразилась в картинах и в знаменитой серии книг «Истории живописи».

Юон предстает как певец Москвы и народных праздников, художник, в чьих работах живет и прошлое, и современность. В его искусстве — и символистская поэтика, и документальность, и дерзкие прорывы к новому. Каким образом ему удалось соединить наблюдение за частным с образом времени?

Кузнецов — художник с тягой к мечтам и восточным видениям. Его живопись наполнена декоративными символами и мягкими снами. Но был ли этот мир только бегством от реальности, или в нем заключался иной способ говорить о времени?

Краткая, но яркая жизнь Сапунова оставила в искусстве особую ноту — декоративную, праздничную, световую. Он успел заявить о себе и в живописи, и в театре, но многое оборвалось слишком рано.

Фаворский у Эфроса — не просто художник, а мыслитель и философ искусства. Его графика и ксилография отмечены ясностью композиции и глубиной идейного содержания. Эфрос подчеркивает его умение работать с формой и словом, соединяя искусство с литературой.

Шагал открывается как «поэт живописи», чье искусство уводит в мир воспоминаний, фантазий и еврейских легенд. Витебск, любовь, полеты и память становятся в его картинах символами иносказательного бытия. В своем творчестве он сумел гармонично соединить личное и универсальное.

Искусство Чехонина — это игра линий, орнаментов и шрифтов, соединение традиции и модерна. Его почерк легко узнаваем, но за декоративностью кроется строгая система. В Советское время он оформлял книги, плакаты, занимался агитационным фарфором.

Очерк о Розановой рассказывает о художнице, которая прошла путь от футуризма до супрематизма. В ее работах — и дерзость цвета, и энергия ритма, и напряжение поиска. Как ей удалось создать собственный голос в буре русской истории?

Нарбут предстает как график-стилист, вдохновленный украинской традицией и барочными формами. Его искусство кажется легким и изящным, но за ним стоит глубокое чувство стиля и истории. В чем тайна этой гармонии между национальным и универсальным?

Альтман соединял кубизм и футуризм с личной темой, был живописцем, сценографом и скульптором. Его «Портрет Ахматовой» стал символом эпохи, но этим не исчерпалось его дарование.

Штеренберг вошел в искусство как художник европейской школы, но стал одним из строителей новой советской художественной жизни. Его полотна — просты и строги, но в них еще слышны отголоски Парижа и дыхание русской земли.